МИАСС В ГОРОДЕ

Миасс городской      

В первое утро я бросил в рюкзак резиновые сапоги, плащ, термос, несколько бутербродов, блокнот, сел на 38-й автобус, доехал до плотины Шершневского водохранилища, спустился к воде...
Это путешествие началось весной, в мае, и продолжалось почти все лето. Я путешествовал по реке Миасс, оставаясь в Челябинске, бывая на службе, ночуя дома. Я путешествовал пунктирно, без отрыва от производства, в свободное от другой работы время.
А зачем, собственно? В чем цель этой странной экспедиции, что побудило меня пуститься в путь вдоль по берегу Миасса? Это надо объяснить сразу.
Не знаю, как все остальные горожане, но лично я живу в ожидании поры, когда мы возьмемся всерьез и толково приводить в божеский вид артерию Челябинска. Вроде бы подспудно, исподволь, составляются проекты и сметы, добываются деньги, подбираются подрядчики и вот-вот гидротехники примутся за дело натурально.
Но проходит год, второй, пятый, таинственная подготовка все более углубляется, а река мелеет. Очистка Миасса переносится из пятилетки в пятилетку, река все грязнее, дела нет.
В предыдущие годы я звонил разным специалистам, просил рассказать челябинцам, какие у Миасса перспективы. Специалисты в свою очередь просили меня подождать: еще не все проработки проработаны, не все концепции созрели для предания их огласке. В этом году я, наконец, с ними встретился, хотя и поныне ясности на счет будущего реки нет.
Прежде чем сесть за стол, я должен все увидеть своими глазами. Так я оказался у плотины.

4 мая. Впечатления первого дня: кипящий Миасс,
высота падения реки, кедры на берегу
Берег. Под ногами глыба розового гранита, наклонно, пластом уходящего вглубь, в недра. Передо мной – плотина, три ее затвора. Открыт один, средний. Не открыт, а приоткрыт. Реке оставлена узкая щель между железом и бетоном. Белой, плоской дугой прорвавшись сквозь эту щель, река падает и пенно вскипает. Суматошно, ошарашено «потолкавшись» на месте, как бы потеряв ориентацию, она тут же приходит в себя и отдается течению, унося клочья пены.
Шум падающей воды завораживает. Ветер подхватывает над потоком водную пыль – ее я чувствую на своем лице. Пахнет влажной, цветочной свежестью, которую я принимаю за запах озона.
Пора бы начать свой путь, а я стою на гранитном выступе перед белым сегментом потока. Ты ли это, Миасс? Что мы с тобой творим!
Напрягая свое воображение, я пытаюсь охватить одним взглядом всю реку от истока до этой плотины – дремлющую деревеньку Косачево на границе с Башкирией, где Миасс можно перепрыгнуть, золотую долину, где в реке застыли драги-динозавры, ее северную оконечность у Карабаша, где река принимает чистый Киалим и пиритную Сак-Елгу, Кайгородово, где река размывает берег острова, на котором всю весну не смолкают соловьиные концерты...
Каков он, Миасс, норовом, характером? Одухотворяя реку, я хочу понять, как она относится к нам. Как отвечает на все, что мы с ней творим – на дренаж и драги, на насыпи и плотины, на вспоротые берега и залповые сбросы. Но все напрасно – никаких эмоций река не проявляет, ни обиды, ни упрека, ни боли, ни жалобы. Она выше нас. Она сама по себе. И эту узкую щель между железом и бетоном она воспринимает как естественную преграду, через которую надо пробиться без сетований и обид.
Я вдруг подумал, что можно закрыть и эту щель, и тогда река остановится, оборвется. Стечет вода, обнажив дно, заплещутся в лужах обалдевшие чебаки и окуньки. Прилипнут к илу гривы водорослей...
Но и свой конец река примет смиренно и безропотно.
Полная покорность? Не знаю... Конечно, запруженная река не сразу выкажет свой норов. Долго ли, коротко ли, она накопит силу и, набрав мощь, прорвет преграду, хлынет, сметая все на своем пути. Мы воспримем это как возмездие. Но и чувство затаенной мести не присуще реке. Она всегда и во всем естественна и потому всегда права.
Есть такое выражение: солнце движет реки. Да, энергия текущей воды – тоже солнечная. Солнце, испаряя воду, поднимает ее к облакам. Чья вода течет в Миассе? Черного моря или Каспия, Балтики или даже Атлантики? Откуда бы не пришла туча, она пролилась в Башкирии, в окрестностях хребта Нурали. Тут-то, на высоте 575 метров начинается река Миасс. До впадения в Исеть ей предстоит «упасть» на 508 метров. Полкилометра падения!
Я же стою на отметке 213 метров и, значит, плотина, гудящая передо мной, держит не только десятиметровый сбой Шершневского водохранилища, а всю реку, солнечная сила которой в высоте падения. Даже и в пределах города Миасс идет под уклон. Между двумя плотинами – Шершни и «Коммунар» река падает на 3,8 метра. Под мостом по улице Чайковского уровень воды ниже еще на полметра. От Свердловского проспекта до улицы Кирова падения почти нет – всего на шесть сантиметров. Здесь, перед островом, дно как бы выпирает, река мельчает. До плотины ЧГРЭС Миасс «скатывается» еще почти на четыре метра. У этой плотины река набирает наибольшую глубину.
Всего от Шершней (нижний бъеф) до плотины мельзавода «Победа» Миасс «прыгает» вниз на 12 метров.
Едва я отошел от плотины – первый остров и первый перекат. Перекат – это ступенечка, с которой река спускается вниз. Камни на перекате будто плывут навстречу водной глади, оставляя за собой клинья ряби. Плеск воды на перекате созвучно переплетается с голосами птиц в кустах.
Тут же, у островка, на одной опоре реку переходит труба-водопровод. То есть миасская вода, подгоняемая у Сосновки насосами, пересекает родимое русло по воздуху и на том берегу тотчас ныряет в зеленеющий откос, чтобы продолжать путь в подземельи.
Итак, слева, за рекой, за старицей, за поймой между ними, за молодыми сосенками и ивняком на пойме, на возвышении – деревня Шершни, справа – стена городского бора. Под ногами пружинит берег. Иду, как по батуту. Берег мягок от торфа. В одном месте кто-то вырыл шурф, обнажив каштаново-шоколадную губку торфа. Пласт на метр. А под ним песок, то белый, то серый, то черный. Сужу об отложениях далеких эпох по «раскопкам» экскаватора, вырывшего траншею под водовод.
На торфе одурело поперла крапива, пробившись у основания прошлогодних стеблей – сухо звенящих высоких, выше роста, прямых, как прутья, за зиму вымороженных, вылинявших, но еще не павших.
Траншея привела к броду, где реку перешагивает еще один водовод, новый. Протока у острова засыпана щебнем. Только с левого берега реки оставлена горловина, которую она преодолевает плотно, тяжело, будто это не вода, а расплав бутылочного стекла. Я постоял на мостике, вновь пораженный тем, как непохож этот гладкий тугой поток на реку Миасс...
Иду дальше. Река спряталась за кустами. Какая-то птица сидит на опоре высоковольтки и скрипит, как старое дерево, – кркыр, кыр, кыр... Чистый ручей. Он спешит к реке через посадки молодых сосен, разлившись по прошлогодней осоке, расчесав ее гриву теченьем. Откуда вода? Сверился с картой – так и есть: от родника на окраине поселка Шершневские каменные карьеры. Осенью вода в нем еле струилась, а теперь ключ набрал силу.
Осенью, уже в октябре, мы ходили к тому руднику после субботника. Горожане, в том числе и клуб «Миасс», посадили тогда на берегу реки 130 кедров. Посадили и полили речной водицей.
Тут не только кедры. На низкой луговине у подножия Монахов выстроились, как на плацу, сосны, лиственницы, березы. Где-то к середине будущего столетия поднимутся они над рекой, подступив к чистому берегу. Впрочем, время нам выпало шаткое, далеко загадывать не велит. Будут ли сосны, будет ли река?

8 мая. Второй день, вместивший события в реке Монахи,
о минуте уединения, о пруде «Коммунар» и ржавом ручье
Поднимаюсь на Монахи. То тут, то там мятые полозья санок, щепки от лыж, кольца от лыжных палок – напоминания о воскресных прогулках прошедшей зимы.
А еще на Монахах искореженные трубы, глыбы кирпичной кладки в траве, заплывшие фундаменты. Внизу, у старицы, остатки длинного пирса с беседкой на конце (значит, была тут вода?). Поодаль в кустах лежат куски от статуй – некогда стояли гипсовые физкультурницы в трусах и майках, являя образы здорового тела и культурного отдыха.
Тут был дом отдыха «Шершни» – дачного типа строения, как сказано в путеводителе, с клубом, киноустановкой, библиотекой, бильярдной, аэросолярием, лодочной станцией и пляжем.
Монахи – точка приметная. Несомненно, одна из ее достопримечательностей – вид на Миасс. Тут нельзя не постоять, созерцая окрестности. Панорама речной долины явственно успокаивает, облегчает душу. Но чьими глазами увидеть этот райский уголок – досужего обитателя дома отдыха «Шершни» или одинокого послушника (по преданию, тут ютился монаший скит)? А кто тут стоял до монахов?
Вид с горы Монахи и сейчас еще впечатляет. Зеленая долина, в которой петляет светлая река. Тут все, что нужно для «идеального» пейзажа. Не очень нарушают гармонию и поселок Шершни на дальнем плане, купольно, террасами лепящий свои крыши, и бетонная линия плотины, стремительно охватывающая поселок слева, – они далеко. Но каково тут было прежде! Чистота, тишина и благоуханье. Рыба, дичь, грибы, травы по пояс, птиц многоголосье. Как в сказке. Но ведь было! И кое-что осталось...
Ржавыми рельсами и щебеночной насыпью доползла до Монахов детская железная дорога. Сюда будут возить детей. Зимой – на лыжах скатиться с крутого склона. Летом тут делать нечего, кроме отдохновения и философских размышлений. Занятие это не детское.
Возвращаюсь от Монахов к реке. Остров. Перекат. После переката река гладкая, тихая, будто остановилась. Но метров через сто – опять остров и на перекате камень, оставляющий за собой стреловидную рябь. Такое впечатление, что камень плывет против течения.
Рыбаки со спиннингами.
Маленькие солнышка мать-и-мачеха восхищенно молятся больному солнцу на чистом небе.
Я вытащил из рюкзака резиновые сапоги, переобулся и зашел в воду. Под ногами вспучился, заклубился ил. Но едва я отошел на несколько шагов, как муть осела, исчезла, будто ее и не было. У берега, в зарослях камыша и осоки, где течение замедляется, ил, конечно, оседает, не без того, но и тут его мало, а ближе к середине и вовсе нет. Да и откуда ему взяться после плотины?
Всякая река работает без устали, перекатывая по дну наносы. Легче всего, конечно, уносятся мелкие, илистые частицы. Помедленнее перемещается песок, гравий. А камень какой-нибудь может долго лежать на дне, пока не случится редкое по буйству половодье, которое сдвинет его на несколько метров вниз, где валун пролежит месяцы и годы до нового случая. Как бы то ни было, но по всей реке, кроме водного, движется поток ила, песка, гравия, камней.
Когда реку перегораживает плотина, все наносы ее, естественно, остаются на дне водохранилища, накапливаются в нем и в конце концов, рано или поздно, заполнят всю чашу водоема.
Значит, наносы, которые Миасс несет от Аргазей до Челябинска, откладываются на «вечное хранение» в Шершневском водохранилище.
Из-под затвора плотины река вырывается налегке, без всякого «груза». И войдя снова в русло, обретя желанную скорость и силу, вода принимается за привычную работу – выносить все, что лежит на дне. Не сразу, но обязательно она наберет посильный ей груз.
Запомним, что в Челябинск Миасс входит чистым, не засоряя русло ни песком, ни даже илом. И если к центру города река мелеет, то причины надо искать тут же, в центре.
...Сразу после плотины Миасс принимает строго северо-западное направление, прямиком на Градский прииск. Он будто бы намерен уклониться от посещения Челябинска, обойти его стороной. Но вскоре река нехотя, обреченно поворачивает на север, потом на северо-восток, на восток – в огромный город, в его ненасытную утробу, в его ржавые трубы, щипящие котлы, грязные бункера, цистерны и отстойники.
На этом повороте бор подступает к реке совсем близко. Еще несколько лет назад оказавшись в этом глухом месте, я поймал себя на том, что «забыл» о Челябинске. Только что – пестрые тротуары, душный автобус, многолюдье, многоголосье, толкотня, визг тормозов, нефтяная гарь... И вдруг – береговая свежесть, шум ветра в вершинах сосен, зелень, какой-то тонконогий кулик стоит на отмели и вертит головой... И ни души. А город дает о себе знать лишь отдаленным гуденьем, в котором едва различимы свистки, скрежет, тарахтенье...
Тут и сейчас глухо, но уже нет полного уединения. Едва скрылась за деревьями деревня Шершни, тут же возникла серая геометрия северо-запада, точнее створ улицы Чичерина.
Створ выходит на остров, отделенный старицами со стоячей, дремотно подрагивающей водой. Вдоль стариц – кусты. Лягушка плюхнулась в воду. В затишье, на солнцепеке, висит в воздухе жужжащий мушиный рой. Желтая бабочка летает – рывками, вразброс. Две утки, всполошно крякая, поднялись из-под куста. Обхожу заросли ивняка, стоящие в воде. Не сразу пробьешься к реке. Все-таки пробиваюсь. Тут и открылся северо-запад. На том берегу автомобили у воды с раскрытыми дверцами, рыбаки, детвора. А повыше кран на красно-кирпичной стройке, улица Ворошилова, упирающая в сад. Желтые автобусы.
Иду дальше. Перешагиваю ручей, второй, третий. Бор повыше, со склона-то ручьи и стекают к реке. Если подняться в бор, там, за насыпью детской железной дороги ручей наверняка приведет к ключу, питающему его. Горизонталь родников как бы опоясывает гранитный купол бора, сопровождая реку. Но родниковая вода для нее не чужая, а своя. Река и стекающие в нее родники – это только видимая, поверхностная сеть огромного речного древа, корнями уходящего в недра.
Я присел у ручья в том месте, где он водопадиком падает с валуна, налил из термоса горячего чаю. Привал минут на десять перед новым этапом моего путешествия. А именно: начинается пруд «Коммунар».
Трансформатор. Трубная плеть уползает по намытому берегу к элеватору. По шаткому понтонному рукаву пробираюсь к середине пруда. Тут мелко, из воды торчат прутья. Самого земснаряда нет, он все еще отстаивается после зимы в заливчике. Второй понтонный рукав, оторвавшись от берега, – в свободном плавании, тоже без земснаряда.
Песчаное поле, примыкающее к бору до элеватора, внушительно. Пруд стал глубже. Но пора бы ему обрести какие-то упорядоченные формы. Пока он элементарно разворочен.
Аз, как все красиво в рассказах об обновлении «Коммунара»! Пляжи по берегам и не просто песочек, а все, как у людей, – от вышки до киоска с кваском. И сам пруд – не просто водная гладь, а с намытыми островами, заливами... Каждый раз, слушая такие розовые рассказы, хочется все отбросить и поверить им... А вдруг на этот раз сбудется...
Против плотины «Коммунар» – две башни с универсамом «Набережный». Место бойкое. Люди толпятся у магазинов и киосков, по плотине, через бор, уходят «в город» и возвращаются оттуда. Тут много рыбаков – на берегу, в воде, на лодках, на камнях, на плотине. Детишки бегают. Всякие праздные люди коротают время.
«Коммунар» теперь, можно сказать, общественный центр. Особенно летом. Шумит вода, стекая по мощеному камнем откосу. Подпора почти нет, не более метра. А шум есть, причем, приятный. Не на этот ли шум сходятся люди? Пожалуй, нигде более так близко, как здесь, городская суета не подступает к воде. Тут Челябинск фасадом, анфас смотрит на Миасс.
Плотина «Коммунар», от ее флютбета до названия, уже реликвия. В ней все – из другой эпохи. Из той эпохи, перед которой наше время, увы, не имеет ни преимуществ, ни превосходства. После войн и революций, в трудные годы новой власти наши предки взяли и, не долго думая, построили плотину. На зависть построили. Любовно, прочно и красиво. Тесаный гранит под расшивочку, кладка такая, какой ныне и мемориалы на балуют. А ведь плотина была сооружением производственным. Это теперь она – строение для досуга или, как моднее, для рекреации, или, как сказали бы ее строители, для баловства: пляжи, рыбалка, безделье...
Намечена реконструкция плотины «Коммунар». Кто, где, когда – неизвестно. Более того, в отдаленных проектах значится даже мост – пройдя рядом с плотиной, он выйдет к улице Молодогвардейцев.
У «Коммунара» отмечу еще одну веху: ниже плотины с того берега, с левого, к реке выходят две огромные бетонные трубы. Что и говорить – не для чистой воды прокладывают такие трубы. Факт тот, что до сих пор никто никаких стоков к Миассу не выводил. До сих пор в него вливались только родниковые воды. А теперь – начинается...
За «Коммунаром» по правому берегу – поселок комбината хлебопродуктов № 2. Сам комбинат (та же мельница) – повыше: взял одну ноту «ми» и гудит себе, будто все ему нипочем. Между тем поселок его неказист, если не сказать трущобист. Заборы подступают к воде. Пытаюсь в сапогах пройти вдоль шатких оград – не получилось. Только блокнот свой уронил, оступившись. Я с ужасом глядел, как Миасс уносит мой блокнот, а вместе с ним и плоды моего труда за несколько дней. Выйдя из оцепенения, я шагнул, схватил блокнот, распахнув, подняв, чтобы с него стекла вода. К счастью, промокли только несколько страниц.
Жители поселка, как водится, кое-что «лишнее» сбрасывают в Миасс: золу, мусор, всякий хлам. Каждый двор для этого имеет в заботе калитку. Но, может быть, надо сказать, что и сам поселок тут явно пережил свой век. Помимо всего прочего, едва в Миассе поднимется вода, поселок затопляется. Кроме этих домишек, в Челябинске давно уже никому не грозит наводнение. Если не считать вошедших в «моду» подвальных потопов.
Возвращаюсь. Иду закоулками, сопровождаемый собачьим лаем. Собаки передают меня для облаивания одна другой. Добираюсь, однако, до окраины, и тут натыкаюсь на ручей.
Вода в нем как будто прозрачная, но на дне, на стеблях травы и дальше по берегу реки остался ржаво-оранжевый налет. У берега – куча перловиц, окрашенных той же краской. Что-то сбросили с хлебокомбината. Что?
Иду дальше вдоль захламленной береговой кромки и ловлю себя на ощущении брезгливости. Тем более, что и справа весь берег превращен в свалку. Родники, один за другим вытекающие из бора, натыкаются на свалку, разливаются, заболачивая округу, где-то пробивают себе русло, чтобы нести в Миасс уже стоялую, гнилую воду.

11 мая. Третий день, который открывает пойменный лог
и сад вне закона, старую водокачку и вечную свалку.
На этот раз я не один. Со мной председатель клуба «Миасс» Владимир Алексеевич Яров и наш фотокорреспондент Михаил Петров.
День солнечный, на небе легкая облачная пелена.
Идем к центру города от моста по улице Чайковского.
Большой остров, заросший ивняком и молодыми тополями. Сквозь ветки – ряды балконов улицы Братьев Кашириных. Правый берег широк, старица забирает далеко, почти до новой дороги. Когда-то этот луг, конечно, затоплялся, к лету поднимались цветущие травы, чтобы знойным днем лечь под хрустящие косы, а потом вылинять в копнах. Тут и сейчас зелено, все гуще щетка трав, разворачивают листья репейник, набирает рост крапива, кучерявится тысячелистник. Правда, ландшафт портят ямы, канавы, кучи – следы чьей-то бессмысленной энергии. Хорошо бы эти отметины осторожно сгладить, чтобы вернуть пойменному луку облик первозданности.
Выходим к садовым участкам. Я знаю их историю. Их тут по две сотки. В давние уже годы, когда еще действовала старая водокачка, управление водопровода и канализации разрешило своим сотрудникам нарезать огороды в охранной зоне. На огородах одна за другой выросли будки. Вслед за картошкой на участках появились кустарники, плодовые деревья. Огород превратился в сад. И так укоренился, что городские власти никак не могут его извести. Всем, кто тут огородничал, выделены садовые участки, но этот сад, объявленный вне закона, не только не угасает, а, наоборот, разрастается, раздвигает ограды, засыпает мокрый луг привозным черноземом...
Опять возвращаемся к Миассу. С того берега в створе улицы Косарева к урезу выходит черная пасть огромной трубы – очередной коллектор, ливневка. И тут же – глухой бетонный забор, за которым сверкает стекло теплиц.
Вдруг обнаруживаю, оглянувшись по сторонам, что вокруг – ни строений, ни отвалов, ни траншей. Только зелень, тишина и птичьи голоса. Укромный уголок. Впрочем, не совсем так: над вершинами деревьев – прожектора стадиона и верхние этажи четырнадцатиэтажек.
Стоило сделать несколько шагов – и идиллия нарушилась: горы грунта вокруг «бассейна», кем-то вырытого в явном намерении одарить культурой. Однако, неизвестный «благодетель», надо полагать, быстро остудился, оставив на берегу котлован с исковерканным водным велосипедом.
Нельзя пройти мимо старой водокачки. Теперь тут размещается участок управления «Челябоблводканал», и начальник участка А.А. Волков охотно рассказал нам, что само здание было построено в 1905 году, а насосы запущены в 1911 году, что отсюда воду качали (по деревянным трубам) в башню на улице Воровского, что два резервуара сохранились до сих пор, что кирпичная кладка абсолютно цела и деревянные перекрытия надежны, что, наконец, участку тут оставаться еще два года, после чего перебираться на новую базу в Шаголе.
О дальнейшей судьбе старой водокачки никто еще, кажется не думал. Разрушить? Грешно. Кирпичи в стене – ни трещинки. Да и реликвия все-таки. Надо придумать водокачке хорошую службу, что-то такое, музейное...
Рядом с водокачкой вбиваются в грунт столбы под фундамент института физкультуры.
За стройкой – обвалованный полигон, куда по весне с городских улиц свозится грязный снег. Тут элементарная свалка. Кучи мусора, грязные лужи. В центре города, соседствуя с парком культуры и отдыха, рядом со стадионом, на берегу реки, втекающей в жилые кварталы, – грандиозная свалка.
От стройки, мимо двух лодочных ангаров, коллектор выносит мутную жидкость прямо к пирсу, к которому причаливают байдарки. Такое впечатление, что повсюду грязь и зараза – ступай осторожно, не окуни ладонь в ручей, ни к чему не притронься.
Свалка тянется от водокачки до моста по Свердловскому проспекту. Картину завершает соляная горка, которая почему-то не иссякает ни зимой, ни летом.
Вот и Челябка: в окружении трех раскидистых ив из двух труб зеленым потоком плоско стелется она по бетонному ложу, впадая в реку и оставляя в ней свой долгий след.

19 мая. Четвертый день, посвященный размышлениям
о том, какой быть реке в центре города.
Самое трудное – рассказать о Миассе в центре Челябинска между тремя мостами, от Свердловского проспекта до проспекта Победы. Река здесь у всех на виду. Что добавить к тому, что все знают? И что сказать о том, что никто не знает: как преобразовать Миасс, чтобы он всегда был чистым и красивым?
Тут я не буду ходить. Я сяду под двумя старыми тополями у геологического музея, у фонтана, чтобы иметь хорошую точку обзора, и расскажу все, что знаю.
В 1960 году в нашей газете было опубликовано стихотвореньице М.Голубчикова «Река Миасс», которое заканчивалось таким четверостишьем: мы берега твои раздвинем, упрочим каменной стеной и небо с солнцем и луной в разлив прозрачный опрокинем!
Чуть раньше газета напечатала интервью с главным архитектором города И.Е. Чернядьевым «Завтра реки Миасс». Главный архитектор сообщал, что «из огромной водной кладовой (из будущего Шершневского водохранилища) Челябинск будет получать столько воды, сколько ему требуется». И далее: «С вводом первой очереди водохранилища уровень воды в Миассе значительно поднимется. Река станет не только полноводнее, но и шире. Ширина Миасса увеличится в среднем в два с половиной раза. Если сейчас средняя ширина русла 60 метров, то после реконструкции она будет около 150 метров. А в районе кинотеатра «Родина» образуется бассейн шириной до 300 метров. Здесь в настоящее время ведутся большие работы. Берега одеваются в камень».
Еще новость: «Если раньше город, выражаясь фигурально, стоял к реке спиной (к Миассу спускались огороды, сараи), то сейчас он повернется к нему лицом». И опять: «На левом берегу раскинется сплошная зеленая зона». И последнее обещание архитектора: «У реки Миасс – большое будущее, оно станет настоящим в этой семилетке».
Рассказ архитектора иллюстрирован рисунком, на котором изображен вид на Миасс в том, действительно широка, ее берега, действительно, под линеечку в бетоне, посреди плывет корабль».
Наши предшественники не обошлись без ошибок, но не будем ворчать, их высокомерно осуждая. У нас ошибок нет. Мы их не сделали, потому что и дел никаких не совершили. Впрочем, и к себе не будем слишком строги и даже похвалим себя: слава богу, что не осуществили то, что напроектировали...
Однако же что-то с Миассом надо делать! А что?
Официально выражаясь, все, что мы имеем на сегодняшний день – это несколько точек зрения. Но этот плюрализм мнений тем плох в данном случае, что оправдывает наше полное бездействие.
Суть разногласий в следующем. С той еще эпохи, когда мы сами называли себя преобразователями природы, осталась в нас уверенность в том, что, чем глубже мы вмешиваемся в речную жизнь, тем лучше и ей, и нам. И значит, нельзя реке течь самой по себе, нам надо взять на себя все ее заботы, всю ее «автоматику» и приспособить к нашим нуждам и удобствам.
Однако в последние годы выявилось другое мировоззрение. Оно предлагает оставить реку, насколько это возможно, в ее естественном состоянии, не вмешиваться в ее дела, с которыми она без нас успешно справлялась тысячи лет, довериться ей и не обременять себя хлопотами, которые река выполняет вполне добровольно и даже охотно. Сторонники этого направления утверждают, что река (как и все в природе) не так примитивна, как до недавних пор считалось, что это – сложнейший механизм, вмешательство в которое всякий раз – невпопад. Невмешательство разумнее во всех смыслах, в том числе и в эстетическом. Бетонным берегам, еще недавно казавшимся нам красивыми, теперь мы предпочли бы нетронутый берег с травой и камышом. Да, мы изменились в своих предпочтениях. Отнюдь не отказываясь от благ цивилизации, от комфорта, мы хотели бы более сложного, а именно – более тесного и тонкого переплетения рукотворного и натурального.
Лично я принадлежу ко второму направлению. В общем-то речь идет о мере нашего «исправления» природы, поскольку полное невмешательство, увы, уже невозможно. Каждый раз мы должны придерживать себя, осторожничать: лучше недопреобразовать, чем перебрать.
Еще одно предварительное суждение. Для оценки конкретных предложений, я думаю, нам пригодятся несколько цитат. Из книги И.В. Попова «Загадки речного русла» я выписал две цитаты. Первая: «Между расходами воды в реке и размерами ее русла существует тесная зависимость». И вторая: «При данных скоростях течения поток может переносить только определенное количество наносов. Если скорости течения увеличились, поток оказывается способным перенести большое количество наносов и начинается размыв русла. Если же скорости течения уменьшатся, то поток начнет откладывать наносы».
Из книги профессора Новочеркасского инженерно-мелиоративного института В.С. Лашпенкова «Без малых рек нет рек больших» тоже необходимы выдержки. Я их приведу одна за другой. «При переуглублении и расширении русла образуется отстойник, который быстро заиливается. При этом навсегда будет утрачена дренирующая способность русла». «Как грунтовая дорога не зарастает травой, если по ней ездят, так и русло реки не заиливается и не зарастает, если по нему регулярно в половодье проходят большие расходы воды». «Всякий подпор уровня воды во время половодья времен, так как это уменьшает транспортирующую способность потока и приводит к заилению или к занесению русла».
Мы должны прислушаться к мыслям челябинского геолога Н.И. Дубенюк. Бассейн реки трехмерен, напоминает она нам, он имеет не только площадь, но и глубину – подземные воды. А осадки – это высота бассейна. Только изучив режим вод во всей долине и даже бассейне реки, можно вмешиваться в ее жизнь. Русло реки – не лоток, а сложная, хитро устроенная система.
Мне осталось назвать специалистов, которые поделились со мной своими раздумьями, информацией, изысканиями. Свой рассказ я поведу, опираясь на этот багаж. С благодарностью называю имена Эльвиры Валериановны Марковой (главное архитектурное управление), Светланы Спиридоновны Серовикой (Южуралгипроводхоз), Кима Николаевича Клюкова и Нины Дмитриевны Новиковой (Челябинскгражданпроект), Ивана Васильевича Силантьева (Челябспецдорремстрой).
Теперь – конкретно о проблемах Миасса.
Миасс несет к Челябинску 11 кубометров воды в секунду. Из них половину (цифры округлены) город забирает в Сосновке, остальное пропускается через Шершневскую плотину. Значит, в центре города мы видим лишь половину истинного Миасса. (Река стала в два раза слабее, а русло осталось то же, работы же, то есть грязных стоков, даже прибавилось. Ну и ту воду, что осталась, мы норовим «размазать», чтобы создать зеркало).
Дальше такие плюсы-минусы. Уже в городе предприятия выкачивают из реки 4,5 куба в секунду. После плотины ЧГРЭС от реки остался бы тщедушный ручеек, если бы не стоки. Это дождевые стоки – 0,9, речки Челябка и Игуменка – 0,2, сбросы предприятий – 1,6, выпуск с городских очистных сооружений – 2,1, еще кое-что (все – кубометры в секундах).
Как известно, строится Долгобродское водохранилище, которое «подбросит» в Миасс 4,1 куба в секунду. Почти столько же (3,8) должно дать Суроямское водохранилище. Если к тому же будет построено Юрюзанское водохранилище, то из него Миассу уже отведено 7,6 куба в секунду.
Увы, из этой, уфимской и юрюзанской воды, Миассу в черте города достанется самая малость: ее перехватит Сосновка, очистит, отхлорирует и отправит в Челябинск по трубам.
Еще бы вариант, да лопнул: поворот северных рек обещал отпустить Южному Уралу 12 кубов в секунду.
Остается одно: очищать стоки и использовать их повторно. Есть два проекта доочистки бытовых стоков – оба желтеют на полках, дожидаются своего часа. Авось, дождутся.
Итак, нет надежды на то, что Миасс станет полноводнее. Если, разумеется, не изменятся наши представления о том, что такое хорошо и что такое плохо. Хорошо ли, например, отдавать заводам так много речной воды. И хорошо ли так щедро (и бесполезно) лить и разливать водопроводную воду.
Между тремя мостами в центре города Миасс у всех на глазах мелеет и зарастает. Теперь мы видим, что тот самый бассейн у кинотеатра «Родина», которым архитектор Чернядьев гордился тридцать лет назад, – ошибка. Видимо, придется прорыть канал или проложить второй мост в насыпи по улице Кирова. Течение, возможно, размоет отложения ила у левого берега. Ил тут, кстати, «лежит» на скале.
Любопытно, что на плане Челябы 1768 года русло Миасса сдвинуто к нынешней набережной у торгового центра и кинотеатра «Родина». В створе улицы Кирова река круто поворачивала, текла вдоль нынешней насыпи, затем снова круто меняла направление, втекала под мост (и тогда был мост). Миасс будто нарочно вымывал ил из «кармана», который сегодня мы не знаем, как вычистить и углубить. За мостом от русла выделялся обширный залив – ныне он примыкает к набережной у цирка. Можно предположить, что русло «гуляло» в долине, бросаясь от берега к берегу, но не смогло пробить ту самую насыпь, продолжающую мост, которую вроде бы собрались пробить мы.
Первое: мы могли бы посадить на реку земснаряд. Однако ему, земснаряду, нужен отвал, ему убери всякие коммуникации, пересекающие реку. Допустим, нашли отвалы, вынесли коммуникации. Но нам следует приготовиться к тому, что земснаряд работает грубо и прямолинейно. Извилистое русло он превращает в прямой канал. Он не умеет аккуратно выбрать, вымыть ил, не затронув подошву реки, ее фундамент, ее истинное дно. И последнее – после земснаряда русло очень быстро заиливается вновь – многие из челябинцев уже были тому свидетелями: в центре города у левого берега реки за десять лет отложилось до двух метров ила.
Была идея – на участке между тремя мостами пустить земснярядик, пусть себе качает взмученную воду. Такой самодельный агрегат ныне загудел под мостом по Свердловскому проспекту. Задумано, чтобы он работал круглые сутки. Но конструкция его так примитивна, а составные части так изношены, что земснаряд то и дело выходит из строя. Механик Владимир Степанович Горбунов не успевает домой доехать, уже телефон звонит: что-то сломалось...
Специалисты «Южуралгипроводхода» предложили второй вариант. Сначала Миасс вычистить и углубить земснарядами. А потом поднять уровень воды в реке, для чего необходимы четыре плотины. Одна из них есть – плотина ЧГРЭС. Еще две требуют реставрации – плотина «Коммунар» и плотина у мелькомбината «Победа». Четвертую надо построить заново, чтобы поднять уровень воды в центре города, разместив ее в районе моста по улице Кирова, где Миасс особенно мелок. Может быть, в створе острова. Плотину ему хотелось бы видеть легкой и красивой.
Углубив реку на метр с лишним и примерно на столько же подняв ее уровень, мы создадим подпор для слоя воды почти в три метра, а также желаемое зеркало, непременное украшение города.
К сожалению, этот вариант очень уязвим. Земснаряд и плотина-антиподы: он убирает ил, и она его накапливает. По сути река станет вечным пристанищем земснарядов, потому что, закончив один цикл очистки, они должны будут его сразу же повторить и т.д. Значит, в зеркале реки будет всегда торчать это чудище, отнюдь не украшающие окрестности. Первый цикл, начавшись в 1986 году, завершится, как подсчитано. в 2003 году.
Третье, чем мы можем помочь реке, – это устроить ей паводок. Всякая нормальная река раз в году, весной, должна пройти капитальный ремонт. Весеннее половодье уносит из русла все лишнее, восстанавливая дренирующую способность реки. Затворив Миасс в плотинах, мы лишили его половодья. Но, может, быть, вернуть ему это удовольствие?
Это в общем-то реально, что подтверждено и группой сотрудников Московского инженерно-строительного института, приглашенной «Южуралгипроводхозом». МИСИ имеет опыт гидроочистки рек.
Ситуация тут такая. Миасс течет медленно: 0,1–0,3 метра в секунду. Это скорость пешехода... на костылях. При такой скорости течения иловые частицы не уносятся, а откладываются на дне.
Для гидравлической промывки русла надо накопить, допустим, 20 млн. кубометров «свободной» воды. Если сбросить ее за сутки, то это 300 кубов в секунду. Вопрос: способна ли рек пропустить такой поток? Да, способна. Наивысший расход воды на Миассе зафиксирован в апреле 1977 года: 386 кубометров в секунду. Конечно, тогда было наводнение. Возможно оно и ныне, например, в районе поселка мелькомбината № 2. Водосливные сооружения рассчитаны на попуск 437 кубометров воды в секунду – при полностью раскрытых пролетах и средней глубине в русле порядка 3,5 метра. При этом скорость воды составит больше метра в секунду, чего достаточно, чтобы поднять со дна значительную часть ила. Как обещает МИСИ, илистые фракции грунта будут перемещены за пределы города на участок русла протяженностью 15–20 км и распределятся тонким слоем в 2–5 см.
По сравнению с земснарядами гидропромывка имеет очевидные преимущества. Она дешевле на 5,5 млн. рублей. Она скоротечна. Она естественна: подражая природе, мы даем реке возможность очистить себя.

19 мая. Продолжение четвертого дня, когда выясняются
споры о том, как чистить зеркало Миасса,
как облагораживать его берега.
Какой способ извлечения ила из реки мы не выбираем, очень облегчим себе работу, если сократим его поступление в водоем. Уже сказано, что почти весь ил Миасс оставляет в Шершневском водохранилище. Казалось бы, в городе реке обеспечена легкая жизнь. Не тут-то было. Челябинск обрушивает на нее такую лавину грязи, что слабому потоку при всем старании с ней не справиться.
Само собой разумеется, что предприятия должны прекратить сброс в Миасс грязных стоков. Это, как говорится, их проблемы. Но есть и одна общая: ливневые стоки.
Асфальт воду не впитывает. С дорог, тротуаров, площадей, покрытых асфальтом, дождевая вода, смывая всю грязь, неминуемо стекает в реку. Как утверждают архитекторы, к реке Миасс тяготеют шесть бассейнов водосбора общей площадью 8,5 тысячи гектаров. Каждый бассейн имеет (или будет иметь) главный коллектор, принимающий сток. Общая протяженность дождевых коллекторов, как подсчитано, составит 191 км. На выпусках дождевых коллекторов запроектированы очистные сооружения. Благодаря распределительным камерам на очистные сооружения попадет только самый грязный сток первых 20 минут дождя, затем дождевые потоки стекут в реку без очистки.
Это – предпроектные предположения. Пока же в Челябинске протяженность дождевой канализации 113 км (всех заасфальтированных дорог 617 км). Через 26 выпусков в Миасс сбрасывается дождевая вода с суммарным расходом свыше одного кубометра в секунду. Наиболее крупные выпуски – Игуменка, Челябка, коллекторы на ул. Елькина, на ул. Молодогвардейцев, на ул. Косарева, на ул. Красного Урала, с пр. Победы.
Наверное, нет нужды объяснять термин «подтопление». Если кому он неведом, тому достаточно заглянуть в подвалы строящихся домов: едва ли все они затоплены. Строители могут «задавить» грунтовые воды в одном месте, но они пробьются в другом. И не потому, что они такие вредные – им некуда деться. Фундаменты, блоки нулевых циклов часто, как плотины, перекрывают ток грунтовых вод, создают подпор, подтопляя дома выше по склону. Геолог Н.И. Дубенюк именно этим объясняет подтопление домов на улице братьев Кашириных, в поселке Бабушкина.
Вознамерившись поднять уровень воды в Миассе на один метр, мы должны иметь в виду, что при этом и уровень грунтовых вод подскочит на 70 см. Особенно пострадает территория, примыкающая к цирку, где берег низок. Но и на склонах правого берега возникнет опасность подтопления. Стихийные свалки, горы мусора на берегах реки тоже могут поднять уровень грунтовых вод, загрязнив их при этом.
О набережных. У архитекторов лишь наброски, прикидки. В первую схему они, допустим, вложили 5,2 км вертикальных подпорных стен (это стоит 10 млн. рублей), 13,7 км откосного крепления берега железобетонными плитками (это еще 4 млн. рублей). Теперь они склоняются к тому, чтобы сократить эти затраты. К.Н. Клюков: «Поменьше бетона, пусть река течет в своем первозданном виде». Впрочем, совсем отказаться от камня – тоже крайность. Например, университетскую набережную надо построить именно в камне и бетоне. Что не мешает рядом оставить залив в том виде, в каком его создала природа. Э.В. Маркова: «Где-то подпорные стены, где-то дерновой откос».
Оставить все, как есть, – мода дешевая и сподручная: хлопот меньше, затрат – минимум. Но вряд ли найдется на Миассе участок берега, который нас вполне удовлетворил бы. Мы уже так изменили реку, что надо хорошо поработать, чтобы вернуть ей естественный вид, нетронутость. Да и сама эта ее натуральность отнюдь не исключает рукотворных поправок, некоторых деталей: где-то мосток накинуть, где-то иву плакучую посадить, где-то ступени выложить, где-то лужок подновить. Увы, работа эта изысканная, любовная, по-японски тонкая – до нее ли нам?
И когда что начнется? Все ждут. Надо, мол, не с бухты барахты благоустраивать реку, а по проекту, по рабочим чертежам. Но рабочих чертежей нет, проекта нет, есть предпроектные проработки, и те спорные. Похоже на то, что медлим мы с немым расчетом отодвинуть подальше спасение Миасса, оставить эту благородную миссию потомкам. А сами, пока суд да дело, торопливо вздыбливаем самосвальные кузова – кучей мусора больше, сойдет, все одно свалка.
Но, может быть, пока кое-что приубрать и без проекта? «Мы потихоньку начали, – сказал мне И.В. Силантьев, – поправили берег от плотины «Коммунар» до места по улице Чайковского. И будем продолжать». Конечно, тут нет ни подпорных стен, ни откосов – всего лишь элементарная планировка, но и от нее река опрятнее. Видно, что на нее не махнули рукой, что кто-то за ней ухаживает. А то в ожидании истинной цивилизации можно впасть в настоящую дикость.
Ну, а что будет по проекту, в том светлом завтра, которые нам давно обещают, но до которого все так же далеко? Сегодня об этом сказать что-то конкретное рискованно. Разве что об одном: рядом со старой водокачкой строиться институт физкультуры. Ему тут отведено место не случайно: по сути все правое побережье, как задумано архитекторами, станет зоной здоровья, включая физкультуру и спорт, всякое движение – прогулка, бег, игры. Тут и тропы Монахов, и пляжи вдоль берегов пруда «Коммунар», и спортивный парк, и спортивный комплекс будущего института физкультуры, и существующий стадион, и плавательный бассейн, закрытый корт, Дворец спорта, которые будут построены между улицами Энгельса и Свердловским проспектом, и, наконец, ныне здравствующий дворец спорта «Юность». Участок музеев в самом центре города затем вновь сменится спортивной зоной.
На левом берегу городские кварталы подберутся к поселку Шершни. Об университетской набережной архитекторы говорят, как о чем-то реальном. Возможнее дендрарий. Пляж. Ближе к центру, к будущему рынку, опять-таки спортивный парк, далее детский парк с домом пионеров, художественной школой, еще чем-то детским. У цирка, как давно нас оповестили, будет гостиница, концертный зал, словом, культурный центр...
...Я сижу в геологическом музее под двумя старыми тополями. Слева – фонтан «Каменный цветок». Плеск воды на мраморе. Прямо передо мной – торговый центр. Его лоскутный купол, увы, мог бы выглядеть и понаряднее. Впрочем, с одного угла настилается новая кровля. Справа – белый стройный фасад кинотеатра «Родина», цирк, церковь, скрытая листвой, мост. За мной возвышается «Малахит».
Миасс мне не виден, он внизу, за бетонной полосой парапета.
Тут и сейчас хорошо. Но когда-нибудь – я уверен – здесь будет редкая по красоте городская среда. Тут не может быть иначе. Тут должен быть величественный город, вселяющий гордость за себя в души своих обитателей, возвышающий их дух. Это будет город, славящий человека, его создавшего. И может быть, этот ансамбль будет каким-то оправданием той первозданно красоты, которую он не пощадил. Значит, мы не только разрушали...
На газоне скосили траву, пахнет сеном. Как ни странно, почти не слышен шум города. И нет ощущения многолюдья, сутолоки. Далеко – у торгового центра, у рынка, на мосту, под рядами деревьев – пестрое мельтешенье. А тут просторно, город как бы отодвинулся. Я сижу под двумя старыми тополями – однако в центре огромного города...
Сентиментальную ноту, чтобы тоже не прослыть прорицателем светлого завтра, сразу сменю экономическими расчетами: сколько надо денег, чтобы Миасс стал чистым. Я, естественно, пользуюсь цифрами проектировщиков. Итак, очистка русла земснарядами – 25 млн. рублей, гидропромывка на 5 млн. дешевле. Благоустройство берегов – около 55 млн. руб. Очистка дождевых стоков обойдется в 18 млн. рублей. Реконструкция плотин, строительство моста на ул. Кирова и плотины у острова, дренаж – 14 млн. рублей. Всего 120 млн. рублей.
Миллионы не должны нас ошарашивать. Если на то пошло, за реку и 120 миллионов не жалко. Однако нам надо бы хорошенько спросить у самого Миасса, нужны ли ему эти деньги. Я думаю, он отказался бы. Ведь река ни в каких деньгах не нуждалась никогда прежде, не нуждается в них и сейчас. Если нам и надо на что-то потратиться, так на то, чтобы сделать «как было» – чистая вода, чистое русло, чистые берега, чистый воздух.
Иногда, ошарашивая цифрами многомиллионных расходов на возрождение природы, мы вольно-невольно оправдываем свою инертность. Что такое 120 миллионов? Мы больше потратим на одну печь в ЭСПЦ-6. Но сопоставимы ли печь, без которой мы превосходно обошлись бы, с рекой, без которой город едва ли протянет сутки?
Природа так устроена, что не любит дотаций, предпочитая свой безотходный кругооборот на полном хозрасчете. Она на земле хозяйка, а не мы. Хозяйка она добрая, платы за аренду не требует, терпеливо ждет, пока мы, испортив ее ресурсы, дойдем умом до ее простых и великих законов: в хозяйстве не должно быть ничего лишнего.
Во что вложим-то? Бесспорных дел раз, два и обчелся. Главное – нет у нас концепции, единого мировоззрения на счет Миасса. А еще главное – веры нет в самих себя. В то, что найдется личность какая или власть, которая нас объединит в общем деле спасения реки.
Или, может быть, вынести, согласно моде, этот вопрос на всенародное обсуждение? Мол, народ, он кладезь мудрости, он подскажет. Можно вынести. А можно и не выносить. Народ, что мог, уже собственно, подсказал. Е.А. Шиголев пишет в редакцию: «Может быть, Челябинску, по примеру Москвы, проводить каждую весну во время весеннего паводка очистку реки за счет кратковременного увеличения сброса воды с Шершневского водохранилища?» Н.Н. Чежин предлагает исправить ошибку архитекторов и заводь у кинотеатра «Родина» засыпать и посадить цветы. О том же пишет Э.Р. Дедерер. Предложение В.А. Камышева: берега Миасса должны быть приспособлены для спорта и активного отдыха горожан. «Надо приступить к благоустройству и обязательно один из участков закончить, чтобы не растягивать на долгие годы».
Есть предложение (А.В. Доронин) «не трогая донных отложений, закрыть их бетонной подушкой, захоронить их, то есть проложить на русле реки бетонный канал».
Вот еще – В.П. Бахчев: «Нельзя ли сделать ход конем, взять и прокопать новое русло»...
Как видим, сужденья на любой манер.
Или, может быть, привлечь науку? Пусть вникнет и даст ясные рекомендации. Наука – кто же против нее возразит? Но никакая наука не даст нам никаких более оригинальных рекомендаций, чем прокладка нового русла. Нечего делать науке там, где еще не ночевал здравый смысл.
Размышляя обо всем этом, я прихожу к одному итогу. Мы говорим: спасти... Это мы-то спасители? Не надо спасать. С нас довольно не губить. Но правда в том, что мы еще долго будем губить Миасс. И нечего строить иллюзии на тот счет, будто в один прекрасный день будет готов проект, будет принято мудрое решение или произойдет еще что-то кардинальное, и все изменится. Все изменится, но не скоро. Надо оглянуться и понять: нет тех, кто все изменит, и ничто не предвещает близких перемен. Такова реальность.

22 мая. Пятый день: нефть у острова, ничейные трубы,
ведомственная женщина, случайные анализы
Вдоль глухого шлакоблочного забора, по высокому берегу отправляемся с Михаилом Петровым по очередному этапу. За забором – здание бывшей электростанции. Там – моторы, лязг железа, какое-то дело, какая-то польза.
А внизу – горячий ручей. Чуть дальше – еще один. Он вытекает из-под камня подпорной стены. Парок от воды.
Еще ручей. Потом железный лоток, сухой, впрочем. Чуть дальше – труба, из которой с шумом вытекает под куст вода.
Идем обмелевшей, зарастающей протокой, огибающей остров.
Черная заводь у насосной ЧТЗ. Не первый год бываю я здесь, но слой нефти все так же лаково-черен и лениво-маслянист. Вода, берега, бетон, сетка ограды, бревна, трубы – все пропитано мазутом.
А это что? У кромки нефтяного пятна, в мутной воде – стайка мальков. Они пошевеливаются. Иногда даже блеснет бочок рыбешки. Я топнул ногой – стайка дружно вздрогнула, но и только. Я хочу их отогнать, а они будто прилипли к черному пятну. Им тут нравится? Что их сюда привело к этому нефтяному омуту?
Иногда приходят обнадеживающие мысли о том, что жизнь неистребима. Мало ли нами создано таких сред, в которых, казалось бы, не выжить ни одной клетке с ядром и протоплазмой, но каждый раз в любом аду отыщется живой росток, готовый все начать с начала. Кажется, на земле все пропитано и пронизано жизнью. Сколько ее не жги, ни трави, ни вырезай, она норовит где-то притаиться, приспособиться, прицепиться – спастись. Живое существо, этот бульончик, киселек за мембранной оболочкой с хромосомной цепочкой, так беспомощно перед смертью. Каждая особь может погибнуть в любую минуту, но сама жизнь, я думаю, неистребима. И если ей суждено исчезнуть, то другого способа нет, кроме самоубийства.
Маслянистое пятно разлилось, накрыв косячок мальков... Сколько я ни приглядывался потом к чистому мелководью, нигде больше мальков не заметил.
Если отвлечься, нефтяной развод на воде необычайно красив: какие редкие оттенки фиолетового, какая игра красок, переливы тонов, какой тонкий срез гамм! Но жирная нефть на воде вызывает в нас инстинктивное чувство отвращения.
На остров через протоку ведут два мостка. Ниже их в реку впадает Игуменка. Она-то как раз и доставляет нефть. Нужно тут постоять несколько минут, чтобы заметить, как поодаль от жерла Игуменки, уже на успокоившейся воде, всплывают и растекаются нефтяные кольца. Их подхватывает течение, но несет не вниз, а наоборот, вверх. Да, только малой части Игуменки удается влиться в Миасс. Почти вся она сразу же возвращается в заводские цеха. Как это?
Уже несколько десятилетий насосная станция ЧТЗ, что у острова, качает воду для завода. Однажды я проник на эту станцию. Дежуривший в тот день механик (а мы были знакомы) очень опасливо допустил меня к приборам, показывающим забор воды. Он был об том предупрежден, как о некоей особой тайне.
Завод, конечно, предпочитает оставить в секрете мощность своих насосов на реке Миасс. Пусть так. Нам достаточно и такой, не очень точный показатель, как «много»: ЧТЗ выпивает из Миасса много воды. Так много, что создается сток к приемной камере насосной станции. Но поскольку протока у острова практически перекрыта отложениями ила, то к насосной стекается вода Игуменки. Если стоять на висячем мосту, это хорошо видно: Игуменка, едва вырвавшись из подземелья, поворачивает влево, против течения Миасса, к насосной станции. Нефть, которую он несет, скапливается на поверхности, а вода, подхваченная лопастями, вновь вдавливается в трубы.
Водозабор ЧТЗ – позор Челябинска, черное пятно Миасса, его нефтяная свалка. Одно может утешить: благодаря случайному соседству устья Игуменки и насосной станции ЧТЗ свершается некая экологическая справедливость – заводы потребляют ту воду, которую сами загрязняют. Утешение, конечно, слабенькое.
Опять забор из шлакоблока: территория завода оргстекла. Одна за другой две трубы в заборе, два потока, бесцеремонно энергичных, деловито клокочущих, непререкаемых. Чуть ниже еще одна труба – вытянулась и нырнула в реку поодаль от берега, безмолвно глотает воду, упивается.
За территорией завода оргстекла некогда жили люди. От усадеб остались гнилые венцы срубов, рамы парников, кусты смородины, заросли крапивы. От улицы Лобкова до плавательного бассейна «Электрометаллург» – глухая, дичающая болотина, залитая водой, разоренная улица, ничейная полоса, приспособленная под свалку. А за забором возвышается завод, важно отрешенный, ушедший в свои дела, отдувающийся своими вентиляторами.
Завод уже вежливо попросили удалиться из центра города, но попросили, видимо, слишком вежливо и без всякой надежды на послушание. Простоит он тут и год, и пять лет, и глядишь, дотянет до нового тысячелетия. Потому что у нас, как известно, не хватает духу закрыть производство, которое хоть как-то что-то выдаст. Норовим выжать из него все, пока не рухнет. И как последний довод, перед которым остается только развести руками и умолкнуть: завод, мол, не из простецких, без него, мол, что-то не будет летать или плавать, а этого, само собой, никто никогда не допустит. Так что не скоро завод покинет центр.
От бассейна «Электрометаллург» до места по проспекту Победы на берегу Миасса заводов нет, но мусору не поубавилось. Не стану перечислять мутные потоки, пересекающие берег на этом участке: их много. Скажу о другом: здесь, у стадиона, где берег плоско раздался до самой улицы Российской, и дальше, где зернистый гранит лобасто подступил к воде, комбинат не раз принимался за окультуривание побережья, за его благоустройство, но к затее быстро охладевал и теперь, видимо, окончательно отступился от нее. За последние годы мы вообще потеряли вкус к таким вещам.

27 июня. Шестой день, сначала повергающий в беспросветное
уныние, потом укрепивший слабой надеждой
Жара. Второй месяц – зной. Даже и с утра под солнцем тягостно.
Сразу за мостом по проспекту Победы – родник. Струя чистая, холодная и в общем-то сильная. Можно было бы привести родник в порядок. Правда, нет полного доверия к источнику. Не сотворен ли он нечаянно кем-то, жалким халтурщиком? Не свищ ли на трубе, благо еще водопроводной, дал исток источнику сему? Наше подземелье так густо рыто-перерыто, что никто уже не разберется, где какая трасса проложена и забыта.
Местность мне знакомая. Неделей раньше тут наш клуб «Миасс» чистил берег. Шесть кузовов мусора вывезли. Работа наша заметна: берег чист. Но под ивой чья-то неприкаянная компания уже оставила мятые газеты, банки, окурки...
Лето в разгаре. Белыми и желтыми метелками цветет донник. Лопух вылупил гроздь своих ворсистых репьев. Осока выбросила метелки. Вьюнок выставил свои розоватые грамофончики.
Рыбак стоит в воде, зеленой от ряски. Струящимися, размытыми вертикалями отражается в воде девять серых этажей дома на том берегу.
Бывший сад Челюскинцев начинается раскидистой ивой, под которой утоптанная луговина усеяна сотнями бутылочных пробок. Одни из них еще ласково поблескивают, другие уже покрыты ржавчиной. Такая у нас культура, пробковая. Опрокинуть бутылку под ивой – о большем удовольствии не чаем.
Очередной ручей. Тот же хлам в осоке. Кто-то столкнул в воду горелый остов киоска...
Остатки прежней роскоши – асфальтовая аллея между рядами сирени и цветущими липами. Аллея приводит нас во двор больницы, медсанчасти ЧЭМК. Напротив корпуса флюорографии к берегу выведена труба, из которой бьет струя пара. Овражек под трубой превращен в свалку, – трубчатые скамейки, ведра, ящики, чаны, кастрюли... И медицина туда же.
В АХЧ больницы с нами отказываются разговаривать. Отсылают к заместителю главного врача Нургариповой. Дождавшись Ирину Салимовну, мы привели ее к свалке.
– Я все поняла, – сказала Нургарипова. – Вы нас не очень ругайте. У меня всего два дворника.
О больничной бедности мы и сами догадывались, но если и врачи приобщаются к всеобщему замусориванию, то, как говорится, дальше некуда.
За больницей опять запущенная аллея вдоль кустов, старые, заброшенные деревья, остатки ограды, разбитые скамьи. От лодочного пирса остался остов из уголка, несколько трухлявых досок и заколоченная будка.
Странно: прежде у города были средства и желание иметь сад Челюскинцев, потом сад пропал. И ничего. Будто никаких событий, никаких потерь. Никто, кажется, и не заметил пропажу.
Пешеходный мост на остров. В черте города на Миассе несколько островов, ни одному из них не определена какая-то полезная функция. Все, что предлагается, – концертный зал, зоопарк или место для увеселений – сомнительно. Приспособить остров под какое-то популярное заведение – желание, наверное, уже старомодное. Нас слишком много для такой «палубы». Впрочем, этот остров, у ЧГРЭС, побольше других. Районный парк тут, вероятно, и разместился бы. А вообще островной вопрос лучше оставить открытым, чем в поспешности решить его неудачно.
У хлебозавода ферросплавный запах перебивается хлебным. Высоко в ветхой стене – труба, из которой выплескивается мутная вода. Уже за территорией хлебозавода – широкий поток, вытекающий из туннеля. Затем – бетонная ограда, отделяющая двор четвертого района тепловых сетей. Наконец, баня № 21. (В буфете бани – шаром покати. Впрочем, есть чай, горячи и даже с сахаром. Мы выпили по стакану чаю и пошли дальше).
У бани начинается подпорная стена, сложенная из кусков черного, ноздреватого шлака. Не скажу, что шлаковый берег выглядит нарядно, не знаю, нужна ли вообще эта стена из «местного» материала, но все-таки наши предшественники, в отличие от нас проявляли какую-то заботу о реке.
Санаторий-профилакторий «Челябэнергоремонта» стоит особняком. Он выбелен, выкрашен, облицован плиткой. Сетчатая ограда тоже покрыта зеленой краской. Двор выметен и вычищен. Такого респектабельного здания на берегу Миасса мы не встречали. А где же санаторный мусор? Тут же, на берегу – огромная куча, с одного конца тлеющая...
Поднимаемся на железнодорожный мост. Оглядываемся назад. У нижней оконечности острова правую протоку перегораживает плотина. Пять пролетов, все открыты настежь, некоторые вообще без затворов. В чем смысл сооружения? Перегородив правую протоку, тем самым удвоив сток воды в левой, можно ее, левую, очистить от наносов.
С моста же, если смотреть вниз по течению, открывается вид на собственно пруд ЧГРЭС. Справа возвышается сама станция с ее 14 трубами над крышей и красной башней на торце, на которой знакомые по многим снимкам орден Ленина и ниспадающие буквы – ЧГРЭС. Вторая по счету электростанция Челябинска, первенец индустриализации, еще недавняя гордость энергетиков, а ныне ветеран.
У самой водной глади, утопая в ней, – три кирпичных здания насосных станций: справа воду Миасса пьют насосы ЧГРЭС, слева – насосы лакокрасочного завода и ЧМК. А прямо по руслу – в два этапа трубы пересекают реку. Под ними река обрывается. Это не иллюзия, Миасс тут, действительно, в очередной раз «падает»: это плотина ЧГРЭС.
По мосту переходим на левый берег. Заходим на насосную станцию ЧМК. Жутковатая угрюмость трех мощных насосов, опущенных вниз, врытых в берег. С балкона смотрим на зеленую толщу воды, примыкающую к бетонной стене, и опять становится жутковато от одной мысли оказаться там, во власти трех «удавов», попасть в их неумолимо цепкое притяжение... Машинист Альбина Витальевна Фефилова поднимает сетку, показывает, как густо облеплена она водорослями и илом. Густо-то густо, однако, как ни грязна вода в Миассе, а нет лучше ее ни для домен, ни для мартенов, ни для прокатных станов. Более того, это непозволительная роскошь – поить огненные агрегаты речной, пресной, в общем-то питьевой водой. А пьют ее заводы много и больше всех – ЧМК.
Тропа среди молодого камыша приводит нас к плотине ЧГРЭС. Поднимаемся на дощатый настил, проходим вдоль водопада. Вода, действительно, сливается с верхней кромки затворов и падает метра на три. Машинист Петр Николаевич Пономарев объясняет нам, что лебедки затворов включаются очень редко, разве что в паводок, обычно достаточно одного, третьего. Миасс укрощен и, как говорится, отрегулирован, на буйство не способен и в общем-то сам себе не принадлежит. Так что расход воды отлажен, никаких ЧП.
Строго говоря, плотина ЧГРЭС – последняя плотина на Миассе в пределах области. И граница, рубеж на реке: ниже плотины река оставлена без охраны и без защиты. До этой плотины из Миасса пьют люди, поля и заводы, после нее – сливают грязные стоки.
И последнее – подпор плотины ЧГРЭС заметен почти до места по улице Кирова.
За плотиной Миасс сразу тощ. Течет он среди камней, кустов, бревен, хоть и широко, но мелко: можно перейти, не замочив ног.
Мы, однако, переходим вновь на правый берег чуть дальше, по мостку. И сразу натыкаемся на свалку.
Уж если в центре города свалки никого не смущают, то здесь, вдали от жилья, – все позволено. Ремонтно-строительный участок того же «Челябэнергоремонта» вывалил из калитки на берег реки кучу опилок и битого стекла. Стеклянную обрезь – в реку!
Длинный забор по высокому берегу, чуть ниже – тропа, а еще ниже – заболоченные заросли. Щавель в рост, лопухи, иван-чай – выше роста, конопля, донник, пустырник. Внизу – камыш, кусты, ивы – непроходимые заросли, джунгли, хоть кабаны обитай. Там, под буйной растительностью, мокрый дол, трясина, лягушки пробуют свои скрипучие связки, птицы наслаждаются полным уединением. В очередной раз удивляюсь, что в огромном городе могут сохраниться такие дикие кущи.
Тропа выводит наверх, и справа сразу открываются седые отвалы ЧЭМК. У дороги – отстойник, заросший камышом и тиной. Тут купаются и даже ловят рыбу.
Здесь нет тени, и зной обрушился на нас. Река слева, в траве и кустах, тихая, покорная, слабая, едва живая. С обоих берегов насели на нее заводы. Здесь они владеют ею безраздельно. Изгаляются над ней, как хотят. Еще чуть-чуть – и все, в реке останется только мертвая вода. Невероятно: заводы убивают реку, давшую им жизнь.
Я сказал «заводы». Они, мол, виноваты. Но уж очень безлика их вина. Можно поправиться: люди. Но и у массы обличье размыто. Кто же они, виновники?
Неряха из нерях – лакокрасочный завод. Без всяких церемоний, скорее с вызовом, чем опасливо, завод вываливает свои отходы вдоль берегов Миасса. А отходы у него известные – ядовитые краски. У дороги – бочки, банки, фляги, мешки из-под красок. Тут же – кучи вязкого осадка, то голубого, то желтого, то коричневого. Разных цветов пигментами усеян весь берег. Всякого колера хватит, чтобы выкрасить не только Миасс, но и Иртыш, и Обь, и весь Ледовитый океан.
А чуть дальше от берега – отстойники, отвалы и свалки, свалки, свалки... Ужасная картина. Что называется, вали, хуже не будет. Впечатление разнузданности, безысходности, какой-то мусорной вакханалии. Кажется, людям, творящим это, наплевать на реку, на город, на все на свете. Пораженные эпидемией мрачного безверия, они будто бы готовятся к какому-то жуткому способу массового самоубийства.
Что нас ждет? Что делаем мы с вами с собой? Или в самом деле что-то сдвинулось в нашем сознании? Не сходим ли мы с ума?
Мы были подавлены увиденным. Все бесполезно, думали мы. Будущее беспросветно. Природа обречена. Человек отрекся от нее. Никаких надежд. Годы идут, а Миасс не стал чище. Наоборот, река утоплена в грязи. Зловонные свалки подступают к ней все ближе и ближе. И если еще вчера были те, кто таил надежду на спасение реки, теперь таких не осталось – никого. Все. Конец.
И тут к нам подошел Марат.
– Я приглашаю вас к нам, – сказал он.
– Куда?
– Да тут недалеко. На свалку.
– На свалку? Зачем?
– Сфотографировать.
– Сфотографировать?
– Да, на месте этой свалки поднимется лес, бор. И мы хотим сравнить, что есть и что будет. Отец просил сфотографировать свалку.
О, господи, не помутился ли наш рассудок?
Марат молод, смугл. До пояса гол и почти черен от загара. На нем лишь вылинявшие варенки. Он разговорчив, общителен, ни тени смущения.
– Поехали, – настаивает он, – вот мой самосвал.
Мы втиснулись в кабину и поехали. На всякий случай. А вдруг...
На окраине Першино, под тенью берез – будка, штабеля каких-то сборных материалов, ограда, собака. Оказывается, это усадьба кооператива «Животновод». Кооператив семейный – отец и сыновья. Марат знакомит нас с отцом, Кавыем Ганеевичем Халиковым. Самое первое впечатление: Кавый Ганеевич – человек приветливый. Если же подробнее – густые брови, борода лопатой с проседью, зеленая кепка, клетчатая рубаха, синие трико, тапочки – и весь портрет.
Кавый Ганеевич двадцать лет оттрубил на цинковом заводе катодчиком. Давно уже на пенсии. Да, он хочет посадить лес. Идея эта, как наваждение, преследует его. За семенами кедра, сосны, пихты, ели он ездил в тайгу, в дальние края. Учился проращивать семена. Не сразу, но кое-что понял. На одном из островков Миасса высадил он семена. Тысячи три саженца растут там, ждут пересадки.
А где их высадить? Много лет ему не отводили землю, считая, что блажью мается человек. Наконец, районный архитектор отчертила Халикову 14 гектаров отвалов.
Тут-то, у этого участка на окраине Першино, и намечаются усадьбы. А отвалы – вот они. Был лес, березняк, потом карьер, его засыпали мусором. Теперь надо выровнять местность. Покрыть свалку толстым слоем глины, чернозема насыпать. Ну, и можно приступать. Рядок за рядком с годами занять весь отвал.
Нет-нет, мы все еще не очень-то верим в будущий лес, но в глазах Кавыя Ганеевича такое простодушное беспокойство, что нам становится неловко за самих себя.
– Почему не будет? Будет лес, – сказал Халиков как о деле решенном и пригласил нас приехать через несколько лет.
Так всегда в жизни: пусть сомкнулся полог безверия и безысходности, как ни разочаровался ты в людях, каким мрачным ни кажется будущее, – не отчаивайся и будь уверен, что близок и неотвратим час новой надежды. Скорее всего надежда укрепится в тебе самом. А если нет, то она явится в чьем-то образе.
На этот раз она была в зеленой кепи, клетчатой рубахе и синих трико. Нам было достаточно того, что такие люди, как Кавый Ганеевич Халиков и его сыновья, еще не перевелись. И появились они не откуда-то, а выросли тут же, в Першино, среди отвалов и свалок, у мертвой реки Миасс. Значит, не все прахом.

29 июля. Седьмой день, последний. Отчет с извинениями
и риторическим вопросом
Дальше я не пойду. Зачем? Реки-то нет по сути. Ну, Першинский выпуск ЧМК. Потом серый сброс с городских очистных сооружений. Потом еще два выпуск ЧМК – Каштакский и Баландинский. Но все это – уже в мертвую реку...
Я дойду до Першино, до огородика, выходящего к берегу, где стояли мы с Виктором Ивановичем, и отчитаюсь перед ним. Виктор Иванович Меньшиков, прокатчик ЧМК, умер от рака. Незадолго до этого он мне писал: «Я больной и, наверное, немного протяну на этом свете, но обидно, что остается все по-старому». В следующем письме он высказал мне упрек: «Вы меня извините, но пока я жив и пока не увижу, какие меры принимаются по спасению нашей реки, буду писать, куда угодно – надоело смотреть безучастно на все это».
Он был нетерпелив. Ему очень хотелось при жизни чем-то помочь реке, на которой вырос.
Когда я приехал к нему, он был очень слабым. Все-таки мы через огородик спустились к Миассу, постояли на берегу...
Потом, несмотря на наш разговор, я написал ему письмо. К сожалению, писал я ему, Миасс не спасти за месяц, за год или за пять лет. Ясно, что дело это растянется на годы. Но, пока живы, мы будем делать ради спасения Миасса все, что в наших силах. Мы не отступимся от него, не предадим, не разуверимся, как бы ни было трудно. А после нас придут новые защитники реки.
Надо было отчитаться перед Виктором Ивановичем, а что ему сказать? Чем мы помогли реке за последние годы? Пруд «Коммунар» чистим. Клуб «Миасс», объединение «Челябспецдорремстрой» и райисполкомы кое-где берега убрали. Земснарядчик под мостом по Свердловскому копошится. Больше и сказать нечего. Не надорвались.
Лень, равнодушие и дремотное оцепенение сковали нас. Который год психологически готовим себя к делу: вот-вот, мол, возьмемся за Миасс. Устанавливаем и пересматриваем сроки. Прикидываем субсидии и сметы. Готовимся, настраиваемся, нацеливаемся – и ничего не делаем. Чего-то ждем.

Август 1989 года